Я помню утро, когда коридор гимназии был еще пуст, а за окном — тусклый свет предгорного неба, которое всегда кажется здесь чуть плотнее, чем в низине. Это было в конце сентября, когда после летней жары люди замедляют шаг, а ученики возвращаются с новыми историями: кто‑то привез из деревни старую шаль, кто‑то — записку от бабушки с рецептом. Библиотека в тот день пахла бумагой и кофе, и на столах лежали старые аудиокассеты, которые нам передала одна из семей гимназии; плёнка с записью праздника, где звучали голоса на смеси карачаевского и русского языков. Я открыла одну из коробок и почувствовала, как в воздухе скрепилась нитка — между прошлым и тем, что мы делаем здесь, в школе. И родилась мысль: собрать эти голоса не как музейный экспонат, а как карту — живую, доступную и подвижную, чтобы школьники могли не просто читать о своем крае, но слушать его, спрашивать, сопоставлять и исследовать. Так начал формироваться проект, который я назвала «Живая карта устной истории Карачаевска».
Проект возник не из академического размаха, а из практической потребности: дети часто приходят в библиотеку с вопросами, которые не укладываются в учебный план — о предках, о старых праздниках, о том, почему на берегу реки растет конкретная ива, и кто раньше жил в домах на старой улице. Эти вопросы требовали не готовых ответов, а метода — способа, с помощью которого учащиеся могли бы собирать, редактировать и сопоставлять факты. Первая встреча с классом девятых в столовой гимназии была неформальной: чай, несколько расписных блюд местных хозяйств и обсуждение, что такое память для каждого из них. Кто‑то рассказывал о потерянных семейных фотографиях, кто‑то — о пению в горных аул-храмах. Я предложила им взять диктофон и вместо того, чтобы читать главы из школьного учебника, отправиться в те дома, где хранятся истории. И проект перестал быть моим — он стал их работой, их ответственностью. Мы договорились: каждое интервью должно иметь цель, быть записано с согласием собеседника и снабжено короткой аннотацией о месте и времени записи. Таким образом «живая карта» стала не просто хранилищем фрагментов прошлого, а полем для развития навыков, которые часто остаются за пределами традиционной программы.
Я подробно записывала те сомнения, которые возникали в процессе: как обеспечить этическую сторону сбора устных свидетельств, как не редуцировать сложную семейную историю до нескольких строк в каталоге, как хранить аудиозаписи так, чтобы они служили и будущим поколениям. Один из первых опытов показал, что технические навыки — владение диктофоном, записью, расшифровкой — легко даются детям, но тонкие вещи, такие как постановка вопроса или умение услышать тишину между словами, приходили сложнее. Я помню Шамиля, ученика девятого класса, который сначала подходил к интервью как к заполнению формального задания: список вопросов, отметки в журнале. Его первое интервью получилось механическим — слишком много закрытых вопросов, мало пауз, не прочитаны намеки в голосе старушки, которая рассказала о заросшей дороге к чайхана
